ikonnikov (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} ikonnikov) wrote,@ 2006-08-14 18:38:00 |
|
шоу маст го он!
Поскольку тема жизни, как абсурда продолжает бередить умы моих друзей и соотечественников, вот вам, братцы, элегическая история про самый красивый абсурд, который мне когда-либо приходилось наблюдать.
Отец мой, кроме того, что был скульптором, был еще и охотником. И «от мерзостей этого мира» сваливал в одиночку каждое лето на озеро. В самую глухую глушь. В деревню с говорящим названием Ямищи.
Собственно, и деревней-то ее назвать было сложно – так, 10 домов разной степени обветшалости, спрятанных среди дикого, болотистого леса. Плюс еще пяток новых домов, построенных дачниками из Питера, и торчащих здесь, словно вставные золотые зубы. Дачники эти составляли основу для местной набеговой экономики. Жители окрестных избушек кормились от щедрот приезжих, а зимой, когда те уезжали, выждав интеллигентную паузу, их дома вскрывали и все, что находили - пропивали. За что почему-то очень на дачников злились.
У отца там была покосившаяся избушка, гордо называвшаяся «охотничьим домиком». С охотой там и в вправду все было прекрасно – полное озеро уток, кабаны под окнами бродят и прочие всякие вальдшнепы в положенные сроки пролетают.
В 93-ем году пришла моя очередь спрятаться и подумать. Отец что-то лепил и пару недель избушка был свободна. Ну, я и поехал. Надо мне было.
Еды я с собой взял на 3 дня, надеясь докупить остальное в магазинчике в соседней деревне. Почему-то показалось мне, что раз в Москве уже продаются сникерсы, значит, невидимая рука рынка привела их, равно как и все прочие символы товарного изобилия, и в деревню Ямищи тоже.
Показалось мне так напрасно. Быстро выяснилось, что автолавка приезжала туда уже как неделю тому назад, и из товаров есть почему-то только веники. Но отличные и много. А еды нет никакой.
Так что я перешел на подножный корм. Оказалось, что сугубо городской я вполне себе могу выжить в болотистых джунглях окрестностей деревни Ямищи.
Жизнь пошла и впрямь фантастическая. Днем я собирал грибы, вечером соседский мальчик вынимал из них те, что есть не стоило, «потому как сдохнешь». Я чистил их и жарил. Ночь, черное небо, звезды, сосны и приемник «Альпинист», прикрученный к стенке изолентой. Я чищу грибы, отмахиваюсь от комаров и жду от «Альпиниста» откровений.
Собственно, «Альпинист» и был те 2 недели моим единственным полноценным собеседником. Жил он своей самостоятельной жизнью, проводя большую часть вечера в напряженной охоте на несуществующие радиостанции. По эфиру он рыскал самостоятельно, без моего участия. Шлялся там среди помех, ловил след какой-нибудь станции, цеплялся за него, брел по нему и вдруг громким голосом сообщал мне о чем-то, что ухитрялось попадать в ритм к моим неторопливым размышлениям.
Радиостанций, голосами которых разговаривал «Альпинист», в природе не существовало. Я в этом уверен. Они говорили мне удивительные и абсурдные вещи, пели песни, которых я больше никогда не слышал, сообщали новости про людей, о существовании которых я не подозревал. Даже позывных у этих радиостанций никогда не звучало. Просто вдруг среди помех, приемник «Альпинист» находил таинственный голос, который говорил со мной и, закончив, пропадал в помехах.
Удивительное ощущение – сидишь ты на крыльце избушки на берегу озера, чистишь грибы. Ночь, ветер качает сосны, в углу тихо шипит помехами забытое радио.
И думаешь ты о том, что, в общем-то, вот так вот жить отлично, что старость свою следует провести поближе к природе и, конечно, прав был Генри Девид Торо со своим «Уолденом». И тут «Альпинист» стремительно выходит из помех и очень чисто, голосом неизвестного диктора читает тебе «Пророчество» Бродского:
«Мы будем жить с тобой на берегу,
отгородившись высоченной дамбой
от континента, в небольшом кругу,
сооруженном самодельной лампой».
Прочитывает до конца и немедленно уходит в помехи.
И ты думаешь, что в 21 веке Господь не станет пользоваться пророками, как средством доставки откровений. Достаточно приемников «Альпинист», прикрученных изолентой к стенам покосившихся деревенских избушек. Он подключит к ним голос Метатрона и скажет все, что считает нужным, не опасаясь, что у пророков поедет крыша, и те добавят к откровениям своей личной ахинеи.
Впрочем, все равно добавят. Когда пересказывать начнут, обязательно добавят.
Отвлекаюсь я, извините. Собственно, вот история моя.
На третий день, увидев, что дом открыт, ко мне пришли два самых ярких представителя местной флоры, два идеолога ямищенской набеговой экономики, два бесхитростных алкоголика – Кузьма Семеныч и Михаил Кузьмич. Были они друг другу отец и сын. Но кто из них был отец, а кто сын – определить не удавалось. Годы злоупотреблений стерли возрастные различия с их лиц. Оба были одинаково поношены, грязны и похмельны.
В дом мужички входили боком, приставными шагами, прижимая к груди грязные кепчонки. Тот, что был правее, размашисто сел на мою шляпу, лежавшую на стуле. Помычав, затеяли светскую беседу, бесхитростно сообщили, что мол, пиздато, что это ты приехал, а не отец. Потому как, папинька твой, пиздил нас обоих неоднократно, публично именуя швалью и попрекая отсутствием моральных принципов.
В этом я не сомневался. Отец мой своим жестким нравом был знаменит.
Но я заметил, что на протяжении всей этой светской беседы на меня они смотрели только мельком. Я их вообще, признаться, интересовал мало. Взгляд их был угрюмо сфокусирован где-то на точке расположенной слева и сзади от меня. Взгляд их был напряжен и тревожен. Я оглянулся.
На столе, над остатками моих припасов, горделиво возвышалась бутылка «Зубровки», которую я, как человек спиртного не пьющий, взял с собой на случай медицинских нужд и сугрева.
- А, не выпить ли нам за твой приезд? – тревожно рассудили мужички.
- Не, - говорю, - братцы, мне отец строго наказывал просто так вам спиртного не наливать. Чтоб генофонд нации не портился.
Сказал, а сам физически ощутил тоску, которая выплеснулась из них в избушку. Неизбывная, вселенская, безграничная тоска.
- Мы ж сироты, - застонал вдруг стоявший то ли отец, то ли сын его. – Мамка наша уж 10 лет как померла. Вот с той поры и лютуем, не останавливаемся. Плесни, будь человеком!
- Ладно, - говорю, - сироты, чтобы все было культурно, пить будете в рамках программы «Нефть в обмен на продовольствие». По полстакана «Зубровки» на рыло сейчас и остаток вечером, если добудете мне картошки.
Сироты просветлели:
- Очень это отличный у тебя план. Потому как страдаем неимоверно. Сейчас тогда похмелимся, а к вечеру спиздим тебе картошки в колхозе. И будешь ты жить здесь как в раю.
Зубровку они влили в себя, как «Пепси-колу», не поморщившись. Занюхали своими кепками, и пошли пиздить мне «картошечку». Уходя, честно предупредили, что ежели до вечера не обернутся, значит, загуляли и искать их следует в соседней деревне в таком-то доме, где было у них что-то вроде клуба.
К вечеру выяснилось, что и впрямь загуляли. И что макароны у меня завтра кончатся. И что придется мне идти за своей «картошечкой» с фонариком в соседнюю деревню.
И вот прихожу я туда. Нахожу нужный дом. Открываю. А там дым коромыслом. Сидит человек 20 высшего общества, собранных со всех окрестных деревень, и все пьяны в штрудель. Дышат «Беломором» и смотрят на меня с искренней теплотою. Во главе стола сидит пьянющий красномордый баянист, тянет меха и наяривает про то, что кто-то с горочки спустился.
Я пытаюсь добиться от сирот выполнения достигнутых нами договоренностей. Те мычат и от контракта отказываются, ссылаясь на форс-мажор - водка и здесь как-то появилась, а бродить по полям за моей «картошечкой» нет сил. И вот пока я обо всем этом с ними разговариваю, вижу я, что кто-то пихает баяниста в бок:
- Ну, давай уже нашу эту, … любимую. Этого… Как его?... Фреди!
А дальше, я замираю, остолбенев.
Потому что, вижу, как на окраине деревни Шелепы, в забытой Богом псковской глуши, среди болот, комаров и трактористов, пьяный в штрудель красномордый баянист достает из кармана мятую школьную тетрадку, раскрывает ее на середине, растягивает меха у баяна и вдруг громким, чистым голосом, с подлинным надрывом переживая исполняемое, поет следующие звукосочетания:
- Эмпти спейсес. Вот а ви ливин фор? Абендон плейсес. Ай гесс ви ноу зе скор.Он энд он. Дас энибади ноус вот ви а лукин фор?
Я не понимаю что происходит. Я тупо смотрю, как он разгоняется и вдруг с абсолютной искренней яростью делает припев:
- Шоу маст гоу оооооооооон! Шоу маст гоу ооооооооооон! Инсайд май хард из брейкен…
И тут только окончательно осознаю, что у меня не галлюциноз. Что красномордый баянист действительно исполняет песню «Show must go on» с альбома «Innuendo» группы «Queen».
И, как! Как исполняет!
Он был совсем не Фреди Меркьюри. Он был баянист из полупереваренной лесом деревни, но, черт возьми, он пел это про себя! Он понимал состояние человека, написавшего себе реквием, успевшего уже умереть, но перед смертью успевшего оплакать самого себя, свой страх смерти и свой уход. Успевшего с этим смириться и встать над этим.
И все 20 местных алкоголиков не понимая ни слова, как могли, старались ему подпеть.
Я взял у баяниста тетрадку. В ней печатными буквами, интеллигентной женской рукой был написан по-русски текст песни. Как оказалось, песню эту он услышал из магнитофона питерской дачницы, слушавшей целое лето хард-рок. От нее же узнал, кто такой Меркьюри и что такое группа «Queen». Узнал, что альбом этот написан умирающим, как последнее его предсмертное слово. Дачница эта переписала ему в тетрадку слова. Музыку подобрал сам. Сам же, как смог пересказал всю историю алкоголикам. И те прониклись.
И я проникся. Повернулся и пошел со своим фонариком по лесным дорожкам. И лег спать улыбаясь.
Утром, раздвигая туман, постанывая от похмелья и мешка с «картошечкой», ко мне пришли сироты-алкоголики.
- Ебать ту Люсю, - хрипели они. – Олегыч, плесни «Зубровочки». Страдаем неимоверно.
Я и налил. Контракт выполнен, чего ж не налить.
Через год, как мне потом сказали, баяниста того посадили. Его поймали на продаже спертых у дачников вещей. Чаще всего поминался финский топор, со слишком яркой для этих мест длинной, оранжевой ручкой.
Мне хочется думать про баяниста хорошо. Я верю, что топор он спер, все-таки у кого-то другого, а не у той интеллигентной питерской дачницы, которая научила его с надрывом петь под баян «Show must go on».
Поскольку тема жизни, как абсурда продолжает бередить умы моих друзей и соотечественников, вот вам, братцы, элегическая история про самый красивый абсурд, который мне когда-либо приходилось наблюдать.
Отец мой, кроме того, что был скульптором, был еще и охотником. И «от мерзостей этого мира» сваливал в одиночку каждое лето на озеро. В самую глухую глушь. В деревню с говорящим названием Ямищи.
Собственно, и деревней-то ее назвать было сложно – так, 10 домов разной степени обветшалости, спрятанных среди дикого, болотистого леса. Плюс еще пяток новых домов, построенных дачниками из Питера, и торчащих здесь, словно вставные золотые зубы. Дачники эти составляли основу для местной набеговой экономики. Жители окрестных избушек кормились от щедрот приезжих, а зимой, когда те уезжали, выждав интеллигентную паузу, их дома вскрывали и все, что находили - пропивали. За что почему-то очень на дачников злились.
У отца там была покосившаяся избушка, гордо называвшаяся «охотничьим домиком». С охотой там и в вправду все было прекрасно – полное озеро уток, кабаны под окнами бродят и прочие всякие вальдшнепы в положенные сроки пролетают.
В 93-ем году пришла моя очередь спрятаться и подумать. Отец что-то лепил и пару недель избушка был свободна. Ну, я и поехал. Надо мне было.
Еды я с собой взял на 3 дня, надеясь докупить остальное в магазинчике в соседней деревне. Почему-то показалось мне, что раз в Москве уже продаются сникерсы, значит, невидимая рука рынка привела их, равно как и все прочие символы товарного изобилия, и в деревню Ямищи тоже.
Показалось мне так напрасно. Быстро выяснилось, что автолавка приезжала туда уже как неделю тому назад, и из товаров есть почему-то только веники. Но отличные и много. А еды нет никакой.
Так что я перешел на подножный корм. Оказалось, что сугубо городской я вполне себе могу выжить в болотистых джунглях окрестностей деревни Ямищи.
Жизнь пошла и впрямь фантастическая. Днем я собирал грибы, вечером соседский мальчик вынимал из них те, что есть не стоило, «потому как сдохнешь». Я чистил их и жарил. Ночь, черное небо, звезды, сосны и приемник «Альпинист», прикрученный к стенке изолентой. Я чищу грибы, отмахиваюсь от комаров и жду от «Альпиниста» откровений.
Собственно, «Альпинист» и был те 2 недели моим единственным полноценным собеседником. Жил он своей самостоятельной жизнью, проводя большую часть вечера в напряженной охоте на несуществующие радиостанции. По эфиру он рыскал самостоятельно, без моего участия. Шлялся там среди помех, ловил след какой-нибудь станции, цеплялся за него, брел по нему и вдруг громким голосом сообщал мне о чем-то, что ухитрялось попадать в ритм к моим неторопливым размышлениям.
Радиостанций, голосами которых разговаривал «Альпинист», в природе не существовало. Я в этом уверен. Они говорили мне удивительные и абсурдные вещи, пели песни, которых я больше никогда не слышал, сообщали новости про людей, о существовании которых я не подозревал. Даже позывных у этих радиостанций никогда не звучало. Просто вдруг среди помех, приемник «Альпинист» находил таинственный голос, который говорил со мной и, закончив, пропадал в помехах.
Удивительное ощущение – сидишь ты на крыльце избушки на берегу озера, чистишь грибы. Ночь, ветер качает сосны, в углу тихо шипит помехами забытое радио.
И думаешь ты о том, что, в общем-то, вот так вот жить отлично, что старость свою следует провести поближе к природе и, конечно, прав был Генри Девид Торо со своим «Уолденом». И тут «Альпинист» стремительно выходит из помех и очень чисто, голосом неизвестного диктора читает тебе «Пророчество» Бродского:
«Мы будем жить с тобой на берегу,
отгородившись высоченной дамбой
от континента, в небольшом кругу,
сооруженном самодельной лампой».
Прочитывает до конца и немедленно уходит в помехи.
И ты думаешь, что в 21 веке Господь не станет пользоваться пророками, как средством доставки откровений. Достаточно приемников «Альпинист», прикрученных изолентой к стенам покосившихся деревенских избушек. Он подключит к ним голос Метатрона и скажет все, что считает нужным, не опасаясь, что у пророков поедет крыша, и те добавят к откровениям своей личной ахинеи.
Впрочем, все равно добавят. Когда пересказывать начнут, обязательно добавят.
Отвлекаюсь я, извините. Собственно, вот история моя.
На третий день, увидев, что дом открыт, ко мне пришли два самых ярких представителя местной флоры, два идеолога ямищенской набеговой экономики, два бесхитростных алкоголика – Кузьма Семеныч и Михаил Кузьмич. Были они друг другу отец и сын. Но кто из них был отец, а кто сын – определить не удавалось. Годы злоупотреблений стерли возрастные различия с их лиц. Оба были одинаково поношены, грязны и похмельны.
В дом мужички входили боком, приставными шагами, прижимая к груди грязные кепчонки. Тот, что был правее, размашисто сел на мою шляпу, лежавшую на стуле. Помычав, затеяли светскую беседу, бесхитростно сообщили, что мол, пиздато, что это ты приехал, а не отец. Потому как, папинька твой, пиздил нас обоих неоднократно, публично именуя швалью и попрекая отсутствием моральных принципов.
В этом я не сомневался. Отец мой своим жестким нравом был знаменит.
Но я заметил, что на протяжении всей этой светской беседы на меня они смотрели только мельком. Я их вообще, признаться, интересовал мало. Взгляд их был угрюмо сфокусирован где-то на точке расположенной слева и сзади от меня. Взгляд их был напряжен и тревожен. Я оглянулся.
На столе, над остатками моих припасов, горделиво возвышалась бутылка «Зубровки», которую я, как человек спиртного не пьющий, взял с собой на случай медицинских нужд и сугрева.
- А, не выпить ли нам за твой приезд? – тревожно рассудили мужички.
- Не, - говорю, - братцы, мне отец строго наказывал просто так вам спиртного не наливать. Чтоб генофонд нации не портился.
Сказал, а сам физически ощутил тоску, которая выплеснулась из них в избушку. Неизбывная, вселенская, безграничная тоска.
- Мы ж сироты, - застонал вдруг стоявший то ли отец, то ли сын его. – Мамка наша уж 10 лет как померла. Вот с той поры и лютуем, не останавливаемся. Плесни, будь человеком!
- Ладно, - говорю, - сироты, чтобы все было культурно, пить будете в рамках программы «Нефть в обмен на продовольствие». По полстакана «Зубровки» на рыло сейчас и остаток вечером, если добудете мне картошки.
Сироты просветлели:
- Очень это отличный у тебя план. Потому как страдаем неимоверно. Сейчас тогда похмелимся, а к вечеру спиздим тебе картошки в колхозе. И будешь ты жить здесь как в раю.
Зубровку они влили в себя, как «Пепси-колу», не поморщившись. Занюхали своими кепками, и пошли пиздить мне «картошечку». Уходя, честно предупредили, что ежели до вечера не обернутся, значит, загуляли и искать их следует в соседней деревне в таком-то доме, где было у них что-то вроде клуба.
К вечеру выяснилось, что и впрямь загуляли. И что макароны у меня завтра кончатся. И что придется мне идти за своей «картошечкой» с фонариком в соседнюю деревню.
И вот прихожу я туда. Нахожу нужный дом. Открываю. А там дым коромыслом. Сидит человек 20 высшего общества, собранных со всех окрестных деревень, и все пьяны в штрудель. Дышат «Беломором» и смотрят на меня с искренней теплотою. Во главе стола сидит пьянющий красномордый баянист, тянет меха и наяривает про то, что кто-то с горочки спустился.
Я пытаюсь добиться от сирот выполнения достигнутых нами договоренностей. Те мычат и от контракта отказываются, ссылаясь на форс-мажор - водка и здесь как-то появилась, а бродить по полям за моей «картошечкой» нет сил. И вот пока я обо всем этом с ними разговариваю, вижу я, что кто-то пихает баяниста в бок:
- Ну, давай уже нашу эту, … любимую. Этого… Как его?... Фреди!
А дальше, я замираю, остолбенев.
Потому что, вижу, как на окраине деревни Шелепы, в забытой Богом псковской глуши, среди болот, комаров и трактористов, пьяный в штрудель красномордый баянист достает из кармана мятую школьную тетрадку, раскрывает ее на середине, растягивает меха у баяна и вдруг громким, чистым голосом, с подлинным надрывом переживая исполняемое, поет следующие звукосочетания:
- Эмпти спейсес. Вот а ви ливин фор? Абендон плейсес. Ай гесс ви ноу зе скор.Он энд он. Дас энибади ноус вот ви а лукин фор?
Я не понимаю что происходит. Я тупо смотрю, как он разгоняется и вдруг с абсолютной искренней яростью делает припев:
- Шоу маст гоу оооооооооон! Шоу маст гоу ооооооооооон! Инсайд май хард из брейкен…
И тут только окончательно осознаю, что у меня не галлюциноз. Что красномордый баянист действительно исполняет песню «Show must go on» с альбома «Innuendo» группы «Queen».
И, как! Как исполняет!
Он был совсем не Фреди Меркьюри. Он был баянист из полупереваренной лесом деревни, но, черт возьми, он пел это про себя! Он понимал состояние человека, написавшего себе реквием, успевшего уже умереть, но перед смертью успевшего оплакать самого себя, свой страх смерти и свой уход. Успевшего с этим смириться и встать над этим.
И все 20 местных алкоголиков не понимая ни слова, как могли, старались ему подпеть.
Я взял у баяниста тетрадку. В ней печатными буквами, интеллигентной женской рукой был написан по-русски текст песни. Как оказалось, песню эту он услышал из магнитофона питерской дачницы, слушавшей целое лето хард-рок. От нее же узнал, кто такой Меркьюри и что такое группа «Queen». Узнал, что альбом этот написан умирающим, как последнее его предсмертное слово. Дачница эта переписала ему в тетрадку слова. Музыку подобрал сам. Сам же, как смог пересказал всю историю алкоголикам. И те прониклись.
И я проникся. Повернулся и пошел со своим фонариком по лесным дорожкам. И лег спать улыбаясь.
Утром, раздвигая туман, постанывая от похмелья и мешка с «картошечкой», ко мне пришли сироты-алкоголики.
- Ебать ту Люсю, - хрипели они. – Олегыч, плесни «Зубровочки». Страдаем неимоверно.
Я и налил. Контракт выполнен, чего ж не налить.
Через год, как мне потом сказали, баяниста того посадили. Его поймали на продаже спертых у дачников вещей. Чаще всего поминался финский топор, со слишком яркой для этих мест длинной, оранжевой ручкой.
Мне хочется думать про баяниста хорошо. Я верю, что топор он спер, все-таки у кого-то другого, а не у той интеллигентной питерской дачницы, которая научила его с надрывом петь под баян «Show must go on».
